Говорить языком сердца: как столичные театры поддерживали осажденный город и бойцов

5 мая 1942 года, когда Москва только начинала приходить в себя после тяжелейших боев, и немецкие войска были отброшены от столицы, на сцене филиала Большого театра шла опера «Севильский цирюльник». Может показаться странным, что в такое непростое время звучала легкая музыка, но именно искусство, танцы и песни, способные тронуть до глубины души или вызвать улыбку, оказались необходимой опорой для победы. В этом материале мы расскажем, как столичные артисты продолжали свою работу и оказывали помощь в период Московской битвы.

В конце октября, когда враг стремительно продвигался к Москве, оккупировав Можайск и Малоярославец, столица оказалась в осадном положении. Небо над городом разрывали гул самолетов и взрывы, стекла дрожали, а бесконечные очереди за хлебом стали частью ежедневной рутины. На ладонях горожан были начертаны цифры — номера мест в других очередях. Несмотря на серую, тревожную атмосферу, внезапно зазвучала музыка — «На прекрасном голубом Дунае». Музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко представил премьеру балета «Штраусиана». Этот спектакль, подобно глотку свежего воздуха или сладкому сну в часы тревоги, позволял зрителям, среди которых было много военных, хотя бы на пару часов отвлечься от суровой реальности и найти силы перед грядущими испытаниями.

«Было сумрачно, холодно, темно, мимо театра шли бесконечные войска», — вспоминал Владимир Бурмейстер, возглавлявший тогда труппу театра. Он отмечал, что, несмотря на окружающую обстановку, «успех балета был ошеломляющий».

К тому времени многие культурные учреждения уже были эвакуированы: Большой театр отправился в Куйбышев (ныне Самара), Малый — в Челябинск, а Театр Вахтангова — в Омск. Однако Музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко, созданный лишь в августе, вопреки планам об эвакуации в Ашхабад, отказался покидать столицу в полном составе. Его артисты продолжали ставить новые спектакли, представив сначала оперетту «Корневильские колокола», а затем и жизнерадостную «Штраусиану».

19 ноября на Большой Дмитровке (нынешнее здание Московского театра оперетты) распахнул свои двери филиал Большого театра. Алексей Рыбин, занимавший тогда должность военного коменданта Правительственной охраны Большого театра, вспоминал в своих записках 1990-х годов:

По словам Жукова, он считал, что открытие театра станет мощным моральным стимулом: «Каждый красноармеец почувствует удвоенную силу, если узнает, что Москву не только не собираются сдавать, но, наоборот, открывают Большой театр. Для солдата это важно как воздух. Это окопная махорка из любимого кисета».

К началу ноября в Москве функционировало уже восемь театральных площадок, включая 1-й Госцирк и Мюзик-холл. В декабре к ним присоединились Драматический театр имени Ленсовета и Театр эстрады и миниатюр, сформированные из актеров, оставшихся в городе.

Ирина Карпачева, начальник отдела «История Москвы» Музея Москвы, отмечает, что «желание увидеть любимого артиста на сцене было больше страха». Представления часто начинались в дневное время, около 12-14 часов, поскольку, как шутили летчики, «в эти часы немцы обедают». Сергей Лемешев, к примеру, вспоминал, как воздушные тревоги мешали ему завершить исполнение арии Ленского. Онегин и Ленский трижды брались за пистолеты, а зрители, с трудом достававшие билеты, негодовали, отказываясь покидать зал. Артисту приходилось убеждать их спуститься в метро.

«Мы что, дезертиры?»

В октябре было введено обязательное всеобщее военное обучение, однако в театрах боевой подготовкой занимались с самого начала войны. Алексей Рыбин делился воспоминаниями: «Сцена ГАБТа превратилась в учебный плац строевой подготовки. На ней с винтовкой на плече я видел И. Козловского, И. Бурлака, М. Михайлова, С. Лемешева, который к тому же имел при себе противогаз…».

Эти известные и заслуженные деятели искусства не только занимались своим творчеством, но и активно участвовали в обороне города: тушили зажигательные бомбы на крышах, дежурили у слуховых окон во время налетов, высматривая потенциальных шпионов-сигнальщиков.

«Что только не делали комсомолки Москвы! Мы дежурили ночью у метро, где укрывались москвичи от налетов авиации, мыли там полы, ухаживали за ребятишками и пожилыми людьми», — рассказывала знаменитая прима-балерина Ольга Лепешинская. Трудно представить, откуда эти хрупкие женщины черпали столько сил. Другая балерина, Елена Васильева, вспоминала осень 1941 года, когда питание было скудным, и «были дни, когда голова кружилась от голода».

12 октября 1941 года было издано постановление о возведении третьей линии обороны Москвы.

Председатель исполкома Моссовета Василий Пронин вспоминал, как однажды он с А. С. Щербаковым прибыл на строительство укреплений в районе Ленино. Стоял зябкий, хмурый день, моросил мелкий дождь. У противотанкового рва они обнаружили около полусотни мокрых людей, барахтающихся в непролазной грязи. Спустившись к ним, Пронин спросил, из какой они организации. В ответ услышал: это артисты и сотрудники Большого и других столичных театров. У всех были усталые, мокрые лица, и один вопрос: «Что на фронте?» Они просили хорошие лопаты и дрова для просушки одежды. Когда им предложили заменить их другим коллективом, они возмутились: «Что мы, дезертиры, что ли? На фронте-то еще тяжелее. Все перетерпим, все выдержим, лишь бы отстояли наши Москву...».

«Рубиновый залп по фашизму»

Театральные коллективы брали шефство над воинскими частями и госпиталями, организовывая выступления и помогая раненым бойцам писать письма. Евгения Фарманянц, солистка балета Большого театра, вспоминала выступления в госпиталях: «Бывали случаи, когда раненые имели только по одной руке и аплодировали нам, ударяя друг друга в ладоши». Помимо репетиций, артисты ежедневно вносили свой вклад в помощь фронту: вязали варежки, шили шинели, плели маскировочные сети.

Согласно протоколу партсобрания МАМТ от 3 декабря 1941 года, швейная мастерская театра, совместно с надомницами, к 30 ноября того же года изготовила и передала для РККА 4500 вещевых мешков, задействовав 40 человек. В тот момент был также принят заказ на пошив трёхкамерных сумок для противотанковых бутылок. Кроме того, в протоколе упоминается: «Сданы т. Кирьянову 3 полушубка для батальона Свердловского района».

В этом же документе зафиксировано, что было собрано 3720 рублей, на которые бойцам Свердловского батальона отправили 100 посылок.

Несмотря на сокращение бюджетов и перевод некоторых театров на самоокупаемость, артисты жертвовали свои личные средства и даже фамильные ценности для нужд фронта. Алексей Рыбин однажды был поражен увиденным: «На столе дирекции театра образовалась гора из золота, бриллиантов и серебра. Это для фонда обороны принесли А. Нежданова, В. Барсова, Е. Степанова, Н. Голованов, М. Рейзен».

Ирина Карпачева рассказывает о Елене Николаевне Гоголевой, легендарной актрисе Малого театра, которой когда-то подарили потрясающие рубиновые серьги, а затем она с большим трудом подобрала к ним редкий браслет. Актриса вспоминала, что все эти драгоценности она передала на нужды фронта, назвав свой поступок «рубиновым залпом по фашизму».

Осенью 1941 года возобновление работы театров казалось настоящим чудом, подобным появлению бабочки в мороз. Однако к концу года стало очевидно, что на спектакли приходят неслучайные зрители: военные, оказавшиеся в городе на короткое время, раненые, врачи, военные корреспонденты и рабочие заводов. Искусство стало мощным инструментом поддержки и влияния, требующим тщательной «настройки» — любая случайная пьеса уже не могла быть принята.

В докладной записке, которую начальник Управления по контролю за зрелищами и репертуаром Мосгорисполкома (Мосгоррепертком) Павел Гридасов направил заместителю председателя исполкома Моссовета Марфе Смирновой 11 ноября 1941 года, указывалось на явную неудовлетворительность репертуара театров и цирков. Особое внимание уделялось цирку и Мюзик-холлу, где, как отмечал Гридасов, «вы не услышите ни одного слова о войне, о борьбе с фашизмом». В связи с этим было решено, что «всем театрам будут даваться разрешения работать только над оборонными и антифашистскими пьесами».

В 1943 году Павел Гридасов подготовил новую записку, в которой анализировался репертуар за два предшествующих года. В 1941 году было запрещено 14 спектаклей, включая «Бабий бунт», названный «антивоенной пьесой, призывающей женщин к борьбе против войны», и «Моль», описываемая как произведение «с типичным мещанским и обывательским душком, показывающая, как бульварная женщина опутывает Героя Советского Союза».

Гридасов отмечал: «В результате энергичной чистки репертуара 1941 года удалось добиться, что по сравнению с 1941 года репертуар московских театров 1942 года стал просто неузнаваем».

Из общего числа 74 спектаклей, представленных московскими театрами, 25 были посвящены оборонно-патриотической тематике, а 10 составляли произведения русской классики. Особую гордость чиновника вызывал тот факт, что в 1942 году эти постановки посетили 3,5 миллиона зрителей.

Тем не менее, критики не удавалось избежать: иногда на сцену пытались привнести обычные любовные истории или погрузиться в пессимизм и мистику, тогда как обстановка требовала исключительно духоподъемных произведений. Среди «унылых и тоскливых» Павел Гридасов упоминал оперы «Тоска», «Риголетто», «Дубровский» и «Пиковая дама».

Сапоги Лешего вместо валенок

Артисты погибали под бомбами, оказывались в окружении. Несмотря на ужас и горечь, они не могли бросить свою работу, ведь их выступлений ждали. Фронтовые бойцы часто просили исполнить что-то легкое, веселое или лирическое — «довоенное».

Ирина Карпачева отмечает, что бойцы просили артисток надевать красивые концертные платья, поэтому артисты крайне бережно относились к своим сценическим нарядам. Клавдия Ивановна Шульженко, например, вспоминала, как ползла под пулями, беспокоясь лишь об одном: «только бы не попали в чемодан с платьем…».

Часто после выступления они бежали греться, кутаясь в полушубки и даже в театральный реквизит.

Балерина Елена Васильева рассказывала: «В Москве начались сильные морозы, и, отправляя нас на фронт, дирекция театра постаралась обрядить нас соответствующим образом: в необыкновенной величины ярко-зеленого цвета валенки. Актеру оперы Леганцеву валенок не досталось, так ему их заменили сапогами лешего из оперы «Снегурочка». Это были какие-то немыслимые боты, сделанные из веревок со множеством бантиков и тряпок, которые при движении колыхались».

Частичка родного дома

Московские артисты создали более 700 фронтовых бригад, которые выступали повсюду: в лесах и полях, с бортов грузовиков, на аэродромах, в товарных вагонах, в сараях, землянках, полуразрушенных зданиях и даже монастырях. В начале войны Государственный центральный театральный музей имени Бахрушина предложил этим бригадам вести «Дневник фронтового театра или театральной бригады» для записи впечатлений, отзывов бойцов и собственных заметок. Было выдано 253 таких дневника, из которых более 70 хранятся в фондах музея.

Один из бойцов написал: «Когда я смотрел, как танцовщицы легко порхали по сцене, мне показалось, что это танцует наше счастье. Я — сапер, и обещаю сделать наш передний край местом смертельных танцев для врага».

В дневнике фронтового театра «Искра» содержится запись: «Недостатки актера, вынесенные на свет рампы, становятся особенно заметны. Недостатки, вынесенные на фронтовую сценическую площадку, кричат о себе так сильно, что их не заметить невозможно. Фронтовой зритель не допускает лжи, с ним надо говорить языком сердца».

Артисты рисковали жизнью наравне с бойцами, сохраняя профессионализм и не прерывая выступлений, даже когда вокруг рвались снаряды или губы едва шевелились от холода. Каждое такое выступление было словно весточкой из мирной жизни, невидимым мостиком между фронтом и домом. Режиссер Александр Габович и директор фронтового филиала Исай Спектор вспоминали один такой эпизод:

«На одном из спектаклей за кулисы пришел офицер, — рассказывали они. — Он начал говорить с нами, и мы видели, что он не может сдержать слез. Мы спросили, что случилось. Причина оказалась несколько неожиданной: выяснилось, что в нашем спектакле упоминается Красносельская улица, а на занавесе даже изображен кусочек метро, а он живет как раз на Красносельской улице и с первого дня войны не видел родного города. Человек прошел через все опасности, а тут не выдержал. Мы ему рассказали все подробности про Москву, и он ушел от нас, как будто побывал дома…».

Вклад в Победу

В течение военных лет сотрудники Большого театра сдали 364 литра крови и пожертвовали свыше 3,3 миллиона рублей личных сбережений. Эти средства пошли на строительство танков и самолетов (в частности, эскадрильи «Советский артист»), а также на подарки бойцам Красной армии и их семьям.

Театр «Ромэн» организовал сбор средств на создание самолета-бомбардировщика, названного «Ромэновец». Сотрудники Музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко внесли 500 тысяч рублей в Фонд обороны и передали свои двухнедельные оклады на производство танков.

Артисты Малого театра собрали 1 миллион рублей для строительства авиационной эскадрильи «Малый театр — фронту», состоявшей из 12 самолетов.